Неточные совпадения
Да, может быть, боязни тайной,
Чтоб муж иль свет не угадал
Проказы, слабости случайной…
Всего, что мой Онегин знал…
Надежды нет! Он уезжает,
Свое безумство проклинает —
И,
в нем глубоко погружен,
От света вновь отрекся он.
И
в молчаливом
кабинетеЕму припомнилась пора,
Когда жестокая хандра
За ним гналася
в шумном свете,
Поймала, за ворот взяла
И
в темный
угол заперла.
Кабинет его была комната ни большая, ни маленькая; стояли
в ней: большой письменный стол перед диваном, обитым клеенкой, бюро, шкаф
в углу и несколько стульев — всё казенной мебели, из желтого отполированного дерева.
Брат его сидел далеко за полночь
в своем
кабинете, на широком гамбсовом кресле, [Гамбсово кресло — кресло работы модного петербургского мебельного мастера Гамбса.] перед камином,
в котором слабо тлел каменный
уголь.
Мы вошли
в дом. Молодой малый,
в длинном кафтане из синего толстого сукна, встретил нас на крыльце. Радилов тотчас приказал ему поднести водки Ермолаю; мой охотник почтительно поклонился спине великодушного дателя. Из передней, заклеенной разными пестрыми картинами, завешенной клетками, вошли мы
в небольшую комнатку —
кабинет Радилова. Я снял свои охотничьи доспехи, поставил ружье
в угол; малый
в длиннополом сюртуке хлопотливо обчистил меня.
В светлом, о двух окнах,
кабинете было по-домашнему уютно, стоял запах хорошего табака; на подоконниках — горшки неестественно окрашенных бегоний, между окнами висел
в золоченой раме желто-зеленый пейзаж, из тех, которые прозваны «яичницей с луком»: сосны на песчаном обрыве над мутно-зеленой рекою. Ротмистр Попов сидел
в углу за столом, поставленным наискось от окна, курил папиросу, вставленную
в пенковый мундштук, на мундштуке — палец лайковой перчатки.
Райский ходил по
кабинету. Оба молчали, сознавая каждый про себя затруднительное положение дела. Общество заметило только внешне признаки какой-то драмы
в одном
углу. Отчуждение Веры, постоянное поклонение Тушина, независимость ее от авторитета бабушки — оно знало все это и привыкло.
Он не пошел за ней, а прямо
в кабинет; холодно, медленно осмотрел стол, место подле стола; да, уж он несколько дней ждал чего-нибудь подобного, разговора или письма, ну, вот оно, письмо, без адреса, но ее печать; ну, конечно, ведь она или искала его, чтоб уничтожить, или только что бросила, нет, искала: бумаги
в беспорядке, но где ж ей било найти его, когда она, еще бросая его, была
в такой судорожной тревоге, что оно, порывисто брошенное, как
уголь, жегший руку, проскользнуло через весь стол и упало на окно за столом.
Из всей обстановки
кабинета Ляховского только это зеркало несколько напоминало об удобствах и известной привычке к роскоши; все остальное отличалось большой скромностью, даже некоторым убожеством: стены были покрыты полинялыми обоями, вероятно, синего цвета; потолок из белого превратился давно
в грязно-серый и был заткан по
углам паутиной; паркетный пол давно вытерся и был покрыт донельзя измызганным ковром, потерявшим все краски и представлявшимся издали большим грязным пятном.
Обстановка
кабинета была самая деловая: рабочий громадный стол занимал середину комнаты, у окна помещался верстак,
в углу — токарный станок, несколько шкафов занимали внутреннюю стену.
«Недостает решительности! Все зависит от того, чтобы повести дело смелой, твердой рукой, — думал Половодов, ходя по
кабинету из
угла в угол. — Да еще этот дурак Ляховский тут торчит: дела не делает и другим мешает. Вот если бы освободиться от него…»
Он уже не мог снова сесть за бумаги от волнения и ожидания и стал бродить по
кабинету, из
угла в угол.
Летнее утро; девятый час
в начале. Федор Васильич
в синем шелковом халате появляется из общей спальни и через целую анфиладу комнат проходит
в кабинет. Лицо у него покрыто маслянистым глянцем; глаза влажны, слипаются;
в углах губ запеклась слюна. Он останавливается по дороге перед каждым зеркалом и припоминает, что вчера с вечера у него чесался нос.
В одном из таких
кабинетов сидело четверо — две дамы и двое мужчин: известная всей России артистка певица Ровинская, большая красивая женщина с длинными зелеными египетскими глазами и длинным, красным, чувственным ртом, на котором
углы губ хищно опускались книзу; баронесса Тефтинг, маленькая, изящная, бледная,ее повсюду видели вместе с артисткой; знаменитый адвокат Рязанов и Володя Чаплинский, богатый светский молодой человек, композитор-дилетант, автор нескольких маленьких романсов и многих злободневных острот, ходивших по городу.
Любку страшно морил сон, слипались глаза, и она с усилием таращила их, чтобы не заснуть, а на губах лежала та же наивная, детская, усталая улыбка, которую Лихонин заметил еще и там,
в кабинете. И из одного
угла ее рта слегка тянулась слюна.
Когда потом я перешел
в кабинет, где сидели литераторы, случился такой инцидент: Лавров, войдя
в кабинет и не заметив меня, сидевшего
в углу, громко спросил Полонского своим картавым голосом...
Весь этот вечер проходил оживленно и весело, а для меня
в нем осталось несколько мелких, почти ничтожных эпизодов, значение которых выделилось даже не сразу, но которые остались
в памяти навсегда. Так, когда играли
в прятки, я наткнулся на кого-то из прятавшихся за дверью
в темноватом
углу отцовского
кабинета. Когда я приоткрыл дверь, — передо мной на полу сидела небольшая фигурка, отвернувшая голову. Нужно было еще угадать, кто это.
У отца не было
кабинета и никакой отдельной комнаты;
в одном
углу залы стояло домашнее, Акимовой работы, ольховое бюро; отец все сидел за ним и что-то писал.
Первая видимо предназначалась для
кабинета и классной, так как
в одном
углу стоял школьный пюпитр и шкаф с книгами, по стенам была развешены географические карты и учебные картины, а вторая — для спальни.
С этими словами Павел Кириллович обыкновенно отправлялся
в свою шифоньерку красного дерева, стоявшую
в углу его
кабинета, и доставал из нее прошнурованную и за печатью тетрадь, заключающую
в себе письма к нему графа Аракчеева и копии с ответов последнему. На обложке тетради крупным старческим почерком было написано: «Правда о моей отставке».
В левом
углу кабинета лежала свалившаяся с мраморной тумбы и разбившаяся вдребезги гипсовая статуя Аполлона.
Скоро весь господский дом заснул, и только еще долго светился огонек
в кабинете Петра Елисеича. Он все ходил из
угла в угол и снова переживал неприятную сцену с Палачом. Сколько лет выдерживал, терпел, а тут соломинкой прорвало… Не следовало горячиться, конечно, а все-таки есть человеческое достоинство, черт возьми!..
Убедившись, что Нюрочка спит крепко, Петр Елисеич отправился к себе
в кабинет, где горел огонь и Сидор Карпыч гулял, по обыкновению, из
угла в угол.
Слово «казенная» было вычеркнуто, и номер задержан. Цензурный комитет помещался тогда на
углу Сивцева Вражка и Б. Власьевского переулка. Я вошел и попросил доложить о себе председателю цензурного комитета
В.
В. Назаревскому, которым и был приглашен
в кабинет. Я рассказал о моем противоцензурном поступке, за который
в те блаженные времена могло редактору серьезно достаться, так как «преступление» — выпуск номера без разрешения цензуры — было налицо.
Увы! он сидел у себя
в кабинете один, всеми оставленный (ибо прочие либералы тоже сидели, каждый
в своем
углу,
в ожидании возмездия), и тревожно прислушивался, как бы выжидая: вот-вот звякнет
в передней колокольчик.
Сын (ему было уже шесть лет) забился
в угол в кабинете и молчал, как придавленный, точно впервые понял, что перед ним происходит нечто не фантастическое, а вполне реальное. Он сосредоточенно смотрел
в одну точку: на раскрытую дверь спальни — и ждал.
Папа хватает себя за волосы и убегает
в кабинет. Там он некоторое время мелькает из
угла в угол. Потом решительно бросает на пол недокуренную папиросу (за что ему всегда достается от мамы) и кричит горничной...
После этого нравоучения Родион Антоныч поднялся к себе наверх,
в кабинет, бережно снял камлотовую крылатку, повесил ее
в угол на гвоздик и посмотрел кругом взглядом человека, который что-то потерял и даже не может припомнить хорошенько, что именно.
То был старинный барский
кабинет, с глубокими вольтеровскими креслами, с пузатым бюро, с широкой оттоманкой от
угла в две стены.
Неаполитанские мамаши садились обыкновенно
в угол занимаемого компанией
кабинета, кушали за обе щеки все, что им подавали, и не мешали ни
в чем, разговаривая между собою самым благодушным образом и не обращая никакого внимания на своих дочерей и их кавалеров.
И наступила ночь. Панкрат выбежал из
кабинета почему-то на цыпочках, прибежал
в свою каморку, разрыл тряпье
в углу, вытащил из-под него початую бутылку русской горькой и разом выхлюпнул около чайного стакана. Закусил хлебом с солью, и глаза его несколько повеселели.
Через несколько минут Ашанин уже сидел, по указанию адмирала, у круглого стола
в углу большой, светлой, роскошно убранной адмиральской каюты с диванами по бортам и большим столом посредине. Эта каюта была приемной и столовой. Рядом с нею были две каюты поменьше —
кабинет и спальня с ванной.
Прошло около месяца, когда однажды утром князю Сергею Сергеевичу доложили о прибытии Терентьича. Князь приказал позвать его. Старик вошел
в кабинет, истово перекрестился на икону, висевшую
в переднем
углу, и отвесил поясной поклон князю Сергею Сергеевичу.
В кабинете Алмазов простоял с минуту на одном месте, глядя куда-то
в угол.
Доктор Сергей Борисыч был дома; полный, красный,
в длинном ниже колен сюртуке и, как казалось, коротконогий, он ходил у себя
в кабинете из
угла в угол, засунув руки
в карманы, и напевал вполголоса: «Ру-ру-ру-ру». Седые бакены у него были растрепаны, голова не причесана, как будто он только что встал с постели. И
кабинет его с подушками на диванах, с кипами старых бумаг по
углам и с больным грязным пуделем под столом производил такое же растрепанное, шершавое впечатление, как он сам.
Перед вечерним чаем пришел Федор. Севши
в кабинете в угол, он раскрыл книгу и долго смотрел все
в одну страницу, по-видимому, не читая. Потом долго пил чай; лицо у него было красное.
В его присутствии Лаптев чувствовал на душе тяжесть; даже молчание его было ему неприятно.
Вставала поздно; затем, неодетая, нечесаная, с отяжелевшей головой, слонялась вплоть до обеда из
угла в угол и до того вымученно кашляла, что Порфирий Владимирыч, сидя у себя
в кабинете, всякий раз пугался и вздрагивал.
Палтусов ожидал вступить
в большой, эффектно обстановленный
кабинет, а попал
в тесную комнату
в два узких окна, с изразцовой печкой
в углу и письменным столом против двери. Налево — клеенчатый диван, у стола — венский гнутый стул, у печки — высокая конторка, за креслом письменного стола — полки с картонами; убранство
кабинета для средней руки конториста.
В камине тлели
угли. Иван Алексеевич любил греться. Он стоял спиной к огню, когда вошел хозяин
кабинета — человек лет под сорок, среднего роста. Светло-русые волосы, опущенные широкими прядями на виски, удлиняли лицо, смотревшее кротко своими скучающими глазами. Большой нос и подстриженная бородка были чисто русские; но держался адвокат,
в длинноватом темно-сером сюртуке и белом галстуке, точно иностранец доктор.
В большой зале,
в четыре окна на улицу, горела одна из двух стоявших по
углам маслянных ламп на витых деревянных подставках;
в гостиной массивная бронзовая лампа стояла на столе и, наконец,
в кабинете на письменном столе горели четыре восковые свечи
в двух двойных подсвечниках.
Она подходила уже к
углу Невского проспекта и вспомнила, что
в угольном доме есть магазин с закусочной на правах трактира и несколькими отдельными
кабинетами — она не раз закусывала тут со случайными встреченными ею на Невском кавалерами.
Одна из гостиных
в доме Сорина, обращенная Константином Треплевым
в рабочий
кабинет. Направо и налево двери, ведущие во внутренние покои. Прямо стеклянная дверь на террасу. Кроме обычной гостиной мебели,
в правом
углу письменный стол, возле левой двери турецкий диван, шкап с книгами, книги на окнах, на стульях. — Вечер. Горит одна лампа под колпаком. Полумрак. Слышно, как шумят деревья и воет ветер
в трубах.
В залу, с окнами с двух противоположных концов, слева выходили двое дверей от двух симметрически расположенных по
углам комнат, из которых первая была
кабинетом хозяина, а вторая гостиною. Между этими комнатами с левой стороны
в ту же залу выходил альков без дверей. Днем он исполнен был приятного полумрака, а вечером освещался разноцветным китайским фонарем, озарявшим непрерывный по трем стенам турецкий диван.
Я застал моего приятеля сидящим
в углу своего
кабинета, с понуренною головой и скрещенными на груди руками.
На другой день после этого происшествия сидел Волынской дома
в своем
кабинете, озабоченный участью своих друзей, преданных суду, и ломая себе голову, как бы скорее распилить цепи на них и России. Поверенный камень, на
углу Летнего сада, отвечал ему: скоро, очень скоро, ныне, завтра, на днях, или никогда!
Был первый час дня. Иннокентий Антипович был на прииске, а Петр Иннокентьевич, по обыкновению, ходил из
угла в угол в своем
кабинете и думал свою тяжелую думу.
Он меня провел
в шубке и
в теплых ботинках, направо, через маленький коридорчик. Попали мы
в небольшую комнатку, род
кабинета.
В камине горел каменный
уголь, на столе лампа, мебель расставлена так, точно сейчас тут сидели люди.
Придя к себе
в кабинет, он минут пять ходил из
угла в угол, искоса поглядывая на сапоги, потом сел на диван и пробормотал...
Он не слышал, что ему сказали, попятился назад и не заметил, как очутился на улице. Ненависть к фон Корену и беспокойство — все исчезло из души. Идя домой, он неловко размахивал правой рукой и внимательно смотрел себе под ноги, стараясь идти по гладкому. Дома,
в кабинете, он, потирая руки и угловато поводя плечами и шеей, как будто ему было тесно
в пиджаке и сорочке, прошелся из
угла в угол, потом зажег свечу и сел за стол…
В другом
углу кабинета стоял туалетный столик Николя, с круглым серебряным, как у женщин, зеркалом, весь уставленный флаконами с духами, банками с помадой, фиксатуарами, щетками и гребенками.
Судья, подобно комику, уселся
в углу и ни с кем не говорил ни слова. Трагик и Фанечка скрылись. По окончании «Женитьбы» следовала, как переименовал Рагузов, драматическая фантазия «Братья-разбойники». Через полчаса из
кабинета хозяина вышел Никон Семеныч
в известном уже нам костюме, то есть
в красных широких шальварах, перетянутый шелковым, изумрудного цвета, кушаком,
в каком-то легоньком казакине,
в ухарской шапочке, с усами, набеленный и нарумяненный.